Не надо ломать детей в угоду своим пристрастиям и своим заблуждениям. Нужно научиться понимать. И их научить понимать. Это, возможно, главное — научиться думать, мыслить и понимать. Научить детей, подростков, юношей этому же: думать, понимать, мыслить. Как помогут этому книги о детстве, написанные Толстым, Горьким, Макаренко, Корчаком. И Чуковским. И Пантелеевым...
Даже о Каширине нельзя помнить только это: розги.
Злой и задиристый, скупой и тщеславный, мелковатый не только телом, но и душой своей, каширинской, цеховой, мещанской, дед Алеши приходил к избитому внуку и говорил «словами крепкими и тяжелыми»: «Ты думаешь, меня не били? Меня, Олеша, так били, что ты этого и в страшном сне не увидишь. Меня так обижали, что, поди-ка, сам господь бог глядел — плакал!»
Деда эти обиды его собственных страшных детских лет ничему не научили, прежде всего не научили главному — не обижать других, не бить Алешу к примеру... Как просто это решалось для него: меня били, и я бью. И даже сразу же за этим о пользе битья: «Сирота, нищей матери сын, я вот дошел до своего места — старшиной цеховым сделан, начальником людям...»
Ах, как сладко это для старшины цеха, для мещанина, выползшего из тяжкого и нищего детства, стать «начальником людям».
И только ли для него? И только ли в то время?Разве сегодня иные не рассуждают так же?
Во время встречи с читателями на одном из ленинградских заводов, когда я возражал против педагогики розги, один почтенный слушатель, не соглашаясь со мной, сказал:
— Вот меня в детстве били, а я в люди вышел, мастером стал...— Только этого не сказал: «в начальники людям».
Мне не пришлось отвечать. Кто-то из присутствовавших на встрече ответил:
— Не били бы, может, директором стал бы...
И рабочие смеялись.
Но даже среди тех, кто смеялся, все ли отказались от розги, когда имеют дело с детьми?
«Детство» Горького больше книга для взрослых, чем для детей. Здесь есть глубина, в которую нужно заглянуть, есть глубина, которую необходимо понять.
Как умеет Алексей, Алеша, голуба-душа, уже взрослым, уже будучи Горьким, заглянуть в душу человеческую с ее обидами и болью. Даже в душу деда — нелюбимого, своекорыстного, жалко тщеславного. И увидеть ее, души, неодномерность.
