Дед бил маленького Алексея, Алешу, бессмысленно и яростно, до собственного даже изнеможения. А Горький пишет: «Я перестал читать, прислушиваясь, поглядывая в его хмурое, озабоченное лицо; глаза его, прищурясь, смотрели куда-то через меня, в них светилось грустное, теплое 
чувство, и я уже знал, что сейчас обычная суровость деда тает в нем».
Что же это такое?
Брезжущий в самой страшной темноте свет?
Как мальчик сумел увидеть в деде это мучительно-человеческое? Как он сумел увидеть в этом столь непривычно и по-доброму задумавшемся деде царапающие того мысли о добре и зле, о тьме и свете, о боге? Увы, мысли появлялись и меркли. В них не было действенной, преобразующей силы. Они отпадали, словно засыхая чуть ли не сразу после появления. И все же мог ведь дед в раздумье сказать о человеческой нежности в пленном французе, сказать с каким-то сожалением... Это тот самый дед, Каширин, старший в страшном каширинском мире.
Вот и от него в памяти осталось не только злое.
Как это звучит запомнившееся Горькому: «...не в силе дело... силы сколько ни имей, а лошадь все сильней».
Что же воспитывало?
Вслед за душевным, светлым разговором, к которому так чутко прислушивался Алексей, дед ударил бабушку, «хряско ударил ее кулаком в лицо...», и она «плюнула кровью под ноги его».
Это ведь тоже вошло в детство Горького, было частью этого детства.
Алеше угнетающе гадко.
Бабушка говорит ему: «Спи спокойно, а я к нему спущусь... Ты меня не больно жалей, голуба-душа, я ведь тоже, поди-ка, и сама виновата... Спи!»
Бабушка целует Алешу. И ему становится нестерпимо грустно. Он выскакивает из широкой, мягкой и жаркой кровати, подходит к окну и, глядя вниз, на пустую улицу, окаменевает от невыносимой тоски.
И вот о том, что тоска эта спасительна, нельзя не задуматься. Спасительна, потому что нет ничего страшнее привыкания к уродствам жизни, к боли окружающих, близких.
Невозможно сказать ребенку, спасая его от злого и темного, чтобы он не смотрел, не видел, не переживал, не задумывался. Это очень нужно, чтобы рядом в тяжкие минуты оказался человек — бабушка ли, сосед, учительница, отец, мать,— который поймет боль ребенка, тоску его и не даст очерстветь, привыкнуть.
