И хорошо, когда они — дети и подростки — различают правое и неправое, светлое и темное.
Это спасло Алешу, в будущем Горького, от страшной каширинской жизни, пропитанной ненавистью, жадностью и оскорблениями.
И вот строки из «Детства»:«В детстве,— пишет Горький,— я представлял себя ульем, куда разные простые, серые люди сносили, как пчелы, мед своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая душу мою, кто чем мог. Часто мед бывал грязен и горек, но всякое знание — все-таки мед».
Увы, не для каждого.
Горечь и грязь жизни не так уж часто превращаются в мед.
Труден сбор меда.
Насколько бы он был легче, насколько он был бы щедрее, насколько он был бы чище, если бы мы, взрослые, не засоряли его, если бы мы, взрослые, больше щадили детей. Что радости в грязи? Что радости в горечи?..
Есть в «Детстве» такой разговор матери Алеши с сыном:
«— Трудно с тобой,— сказала она,— Ступай!»
А почему, если трудно, не подозвать к себе, а не отталкивать от себя?
Или самой подойти?
Может быть, потому так, и не только с матерью Алеши, что трудно ей с собой, а не только с сыном, таким нескладным и непонятным?..
Хорошо, что была бабушка.
В детстве все приходит к человеку в первый раз. Первая радость. Первое горе. Первое узнавание. Первая дружба. Первый, впервые услышанный шум деревьев, трепет листвы. Запах трав. Голос музыки. Все первое, первое, первое. От чего начинается все дальнейшее. Откуда начинается добро и зло. Страдание и сострадание. Решимость. Робость или мужество. Одиночество и общность.
Всякое знание от собирания, от умения видеть, слышать, отбирать. И от желания понять.
Удивительный улей — жизнь!
Задумался над словами Т. Л. Сухотиной-Толстой из ее книги воспоминаний.
«Я настолько,— пишет Татьяна Львовна о своем детстве,— привыкла скрывать то, что я чувствовала и думала, что это доходило до нелепости. Когда меня о чем-нибудь спрашивали, первым моим движением было сказать не то, что было на самом деле, а выдумать что-нибудь другое, только бы не дать заглянуть в мою внутреннюю жизнь. Это вошло в привычку.
