Это из памяти о первых послевоенных днях, когда Армия была еще действующей, а пушки уже молчали. Наша часть стояла в милом небольшом венгерском городке, который мы по установившейся традиции назовем городом Н, Назовем его так, хотя в его названии нет уже никакой военной тайны — не было тогда и, тем более, нет сейчас. Но не хочется нарушать традицию военных рассказов.
В первое время после окончания войны такое было чувство, что во всем мире наступила тишина, наступил прекрасный и великий покой — человечеству отныне больше ничего не угрожает. Вечером я был приглашен к начальнику штаба инженерных войск нашей Армии. На чашку чая. На партию в шахматы. Молодой инженер-полковник действительно предложил пришедшим к нему товарищам чай — отличный, заваренный по-русски щедро. Крепкий, ароматный, в меру с горчинкой, чай бодрил и радовал. Было и отличное венгерское вино, однако добрая сила домашности была в чае, в ложечке, позвякивающей о стекло стакана. Окна были настежь открыты в тишину вечера. Шел неторопливый разговор, и чаще всего звучали слова:
«А ты помнишь?»
И вдруг — выстрел. Один, другой. Совсем рядом. Мы, естественно, выбежали из дома, оружие было при нас. Пробежали совсем немного, метров сто, и увидели: венгерский солдат новой, освобожденной Венгрии, конвоировавший пленного немца, эсэсовца, застрелил его. Немец, как нам сказали, пытался бежать, ударил конвоира, и тот выстрелил, ранил гитлеровца в живот. Венгр ругался:
— Проклятый!Он был ожесточен тем, что эсэсовец пытался бежать, ударил его, но вместе с тем был потрясен случившимся, тем, что пришлось выстрелить.
Раненый лежал на спине у самого уличного фонаря, освещающего эту мрачную сцену зыбким, рассеянным светом. Он был молод, этот немец. Рубаха на животе все резче окрашивалась кровью, по лицу расплывалась смертельная бледность. Через какое-то время, через какие-то часы, он умрет — ранение было смертельным.
Мы ничего не могли изменить. Не мы это начали, не мы этого хотели, чтобы люди в ожесточении убивали друг друга.
— Все правильно — солдат не мог поступить иначе,— сказал инженер-полковник.— Он должен был выстрелить...
Уже поздно ночью, возвращаясь к себе, я попал под дождь. Дождь и темень. Новый текст
