Сбежалось сразу много неотложных дел. Поздно вечером сел писать статью для нашей армейской газеты. Откладывать нельзя. Утром она должна лежать на столе у редактора. Сел писать, а рядом книга. Открыл на какой-то странице и стал читать. Когда 
спохватился, было уже далеко за полночь. Тут вспомнил, что так было и с моим отцом,— торопился по неотложным делам и вдруг застывал у стола с книгой в руках... Мать иногда выговаривала ему за это. Всегда с улыбкой.
В футболе есть такое понятие: «передержать мяч»...
И в движении мысли к поступку тоже может быть такое — ты задержался в движении, и не получилось поступка. Ты пропустил время, «передержал мяч».
Удивительно, какое огромное значение в нашей речи имеет звучание слова, фразы, ритм. Одни слова тянутся друг к другу, другие не могут ужиться в близком соседстве. В стихах звучание слова, его объемность, его связи и отношения с другими приобретают не только особую музыку, но и особый, проникновенный смысл.
Но так и в прозе. По-иному, но все же так!
Музыка стиха и прозы — это музыка смысла, тайна постижения.
Делать выводы необходимо, но надо знать все условия задачи. Судить, не зная,— возможно ли такое? И все же как часто мы судим о людях, по-настоящему их не зная.
Януш Корчак своими книгами, всей своей жизнью открыл нам двери в доброту. Он открыл нам, его читателям, много дверей, ведущих в прекрасный мир детства. Он сам входил в этот мир с чувством удивления, уважения, любви и радости. Он мог бы быть только доктором, Старым Доктором, как его называли, и это вызвало бы благодарность всех, кто к нему обращался. Он мог бы быть только писателем, и его читали бы и перечитывали — его действительно читают и перечитывают. Но он на первое место в своей жизни поставил Дом сирот, поставил высокую должность педагога, воспитателя.
5 августа 1942 года, когда Польшу терзали гитлеровские палачи, на улицы замершей Варшавы по приказу эсэсовцев вышли двести детей Дома сирот и вместе со своими воспитателями построились в колонну. Неверии, ученик, друг и соратник Старого Доктора, так рассказывает об этом. Над колонной развевалось детдомовское знамя: четырехлистный золотой клевер на зеленом фоне... Сомкнутым строем, достойно, с Корчаком в первом ряду, прошли они к пахнущим хлорной известью вагонам на Умшлягплатце у Гданьского вокзала. Поезд направился с ними к лагерю смерти в Треблинке...
Корчака могло бы и не быть с детьми на этом пути к смерти в газовых камерах Треблинки — его хотели и могли спасти. Все было подготовлено для этого его друзьями. Детей спасти, увести было невозможно — одного Старого Доктора еще возможно. Но Старый Доктор отверг предложение — оставить детей на дороге смерти, а самому уйти. Они, все двести детей Дома сирот, были его детьми. На вокзале комендант, поляк, знавший Корчака, уже сам от себя предложил Корчаку уйти, скрыться. Но он не ушел. Дети не знали, не могли знать, что их ждет в конце этого пути, по которому их гнали эсэсовцы. Старый Доктор знал. Дети шли под своим знаменем, под четырехлистным золотым клевером на зеленом поле, под знаменем, которое для них придумал их Старый Доктор. И он был с ними.
О Корчаке написаны книги. Его имя носят улицы. Его именем названы многие детские учреждения в Польше. О нем написаны стихи. В 1978 году исполнилось сто лет со дня рождения Януша Корчака. ЮНЕСКО внесло столетие Корчака в список юбилейных дат выдающихся людей, деятельность которых имеет мировое значение.
Жизнь Корчака была насыщена делом, работой.
Смерть его стала деянием.
Я читаю и перечитываю книгу Корчака «Когда я снова стану маленьким». Он в этой книге и взрослый, и ребенок. И это помогает ему понимать тех детей, каждого и всех, хорошо их видеть.
Эта книга о ценности детства, самого детства, как преходящего для человека и вечного для человечества, в котором детство неизменно повторяется. Детство — обновление жизни. Детство — продление жизни. Но ценность его не столько в этом, сколько в самом себе.
«Ведь нужны же на свете дети — такие, какие они есть».
И еще из той же книги, через одну страницу:
«Идут двое мальчишек и разговаривают. Те самые, которые минуту назад высовывали языки, чтобы облизать нос, те самые, которые только бегали наперегонки с трамваем. А теперь рассуждают о крыльях для человечества».
Разве в это не следует вдуматься:
«Теперь, когда я снова стал ребенком, мне кажется, что важно не то, что человек знает, а то, что он чувствует.
Когда я был учителем, я думал по-другому...»
Это так — начнешь перечитывать Януша Корчака и хочется вслух повторить все написанное им.
Новый текст
