Это ведь тоже память. Но какая-то другая память, не буквальная, а именно так — глубинная, что-то меняющая в человеке с прочитанной хорошей книгой.
Что ж, каждый читает по-своему, каждый смотрит в этот мир по-своему.Но все же самое главное, возможно, в том, чтобы слово не оставалось только словом, а превращалось в мысль, становилось характером, отношением к жизни, к людям, как бы живой плотью, дышащей, теплой, страдающей.
В книге «Репетиция — любовь моя» режиссер А. Эфрос рассказывает:
«...Однажды, когда мне было всего семь лет, мой папа тянул меня за руку со двора, потому что ему сказали, что я грубо выругался. Я шел и очень боялся предстоящего отцовского гнева. За эту дворовую ругань он должен был высечь меня — так полагалось, наверное,— и вот он спросил меня, что я сказал, и я повторил это слово. Тогда он вдруг засмеялся. И попросил меня не быть таким дураком. До сих пор я помню это. Тогда я с особой силой влюбился в папу, просто влюбился.
Доброта, доброта, что-то она да значит».
Это воспоминание известного театрального режиссера о доброте отца напомнило мне случай из моего собственного детства. Отца вызвали по поводу какого- то моего проступка в школу. Теперь я это понимаю, каково было моему отцу идти в школу и объясняться, оправдываться. Возможно, что и тогда понимал, но не так, конечно, как сейчас. Больше боялся, чем понимал. И несомненно, это все было для меня бедой. И вот мы с отцом после его разговора с директором возвращались домой. Естественно, что я ждал разноса, как же иначе? Но отец ни слова не сказал мне о моем проступке, не стал ни в чем укорять. Он держал мою руку в своей большой и доброй, он вел со мной разговор, будто ничего не случилось. Это было для меня ошеломительно. Я все ждал, когда же начнется разговор, тот разговор, но он не начинался, его не произошло. И где- то я своим малым умишком понимал, что нельзя огорчать отца, нельзя этого делать.
В чем заключался мой проступок, забыл. О чем разговаривал с отцом, забыл. А вот это запомнил, что он не стал меня ругать. Взял мою маленькую руку в свою большую и добрую, посмотрел на меня сквозь очки, улыбнулся каким-то своим мыслям и повел домой, к чаю. Вечером у нас пили чай все вместе, всей семьей,— так было заведено. И за чаем всегда были разговоры старших между собой и старших о детьми. Новый текст
