— Женя, ты бы хотел вернуться к маме? — спрашиваем мы у малыша.
— К другой? — говорит он осторожно.
От товарищей по школе он узнал, что есть другие матери, и вот готов вернуться, но только не к своей собственной. К другой.Родная мать выгоняла его из дому в шесть-семь часов утра и уходила на работу. Выгоняла в любую погоду, даже в самые жестокие зимние морозы. «Ведь в комнате вещи,— объясняла она на суде.— Вдруг уйдет, а дверь останется открытой...» Она возвращалась домой поздно, иногда и после двенадцати часов ночи. Только тогда прокрадывался за нею в комнату замерзший и смертельно уставший, смертельно проголодавшийся малыш. И сразу же сжимался в комок, принимая на свое худенькое тело неизбежные побои.
В свое время мать сумела получить по ордеру вместо тринадцатиметровой комнаты двадцатиметровую, и только потому, что у нее ребенок. Общественные организации завода, где она работает, устроили малыша сперва в круглосуточные ясли, а затем в круглосуточный детский сад. Там мальчик жил в тепле, окруженный заботой.
Но пришло время поступать в школу. Он, как и положено, вернулся к матери. И все два года, прошедшие с того дня, когда он вернулся к матери, он был как бы зажат в тяжелой, неумолимой руке.
Когда его взяли в детский дом, Женя стал оживать, выправляться. Как проникновенно произносит он простое слово «суп». Его кормят. Никто его не гонит. Не бьет. С ним ласковы и внимательны, даже чуточку внимательнее, чем с остальными детьми.
...Молодая женщина двадцати восьми лет явилась в суд. Там по заявлению отдела народного образования решалось дело о лишении этой женщины родительских прав.
Женщина принарядилась — голова кокетливо повязана шелковой косынкой. Но из-под надвинутой на лоб косынки смотрят угрюмые, холодные глаза.
— Признаю лишение материнства,— говорит она с готовностью, даже с поспешностью...
Будто боится, что не успеет сказать об этом.— Но, может, вы любите своего мальчика?
Она пожимает плечами:
— Нет, зачем же?
Свидетели называют ее:
— Эта женщина.
Судья называет ее:
— Ответчица...
